Иранская сталь: как куется прочность, за которую платят непомерную цену

Полгода назад, 28 февраля, американо-израильские удары в первые же минуты войны унесли жизнь духовного лидера Ирана Али Хаменеи – фигуры, вокруг которой десятилетиями выстраивалась вся конструкция исламской республики. За ним последовали секретарь Совета национальной безопасности Али Лариджани, министр разведки Исмаил Хатиб, десятки командиров КСИР и Басидж. Расчёт Вашингтона и Тель-Авива был прост и, на первый взгляд, логичен – обезглавить систему, и она посыплется сама. Сценарий для региона не новый. Нечто подобное случилось несколькими месяцами ранее с куда более рыхлой сирийской государственностью. Тегеран же в считаные дни избрал нового верховного лидера – Моджтабу Хаменеи, — и, несмотря на потерю значительной части военного и разведывательного руководства, продолжает воевать, вести переговоры и срывать их снова, блокировать Ормузский пролив и вновь его открывать, торговаться о новых условиях уже полгода спустя. Массовых перебежек в армии, на которые рассчитывали архитекторы «смены режима», аналитики так и не зафиксировали.

Именно это наблюдение и заставляет знакомых журналистов – да и многих коллег-международников – говорить о «несгибаемой воле иранских элит» и «высоком классе иранской дипломатии». Наблюдение справедливое. Вопрос в том, откуда берётся эта прочность, и здесь уместна оговорка: автор этих строк – не иранист, а арабист, специалист по внутренней политике и религиозному фактору в арабских странах, и не претендует на экспертизу коллег, которые всю жизнь изучают структуру иранской власти изнутри. Но структурные закономерности того, как ближневосточные режимы выращивают себе смену – или не выращивают, – это как раз тот угол зрения, с которого можно говорить предметно. И с этой позиции иранский случай выглядит не столько загадкой, сколько показательным примером того, что происходит, когда власть выстраивается вокруг института, а не вокруг человека.

Институт вместо личности

Система велаят-е факих (правление факиха – прим. ред.), придуманная Хомейни, с самого начала задумывалась как институт: пост верховного лидера избираем – формально Советом экспертов, – а не наследуем и не удерживаем силой личной харизмы. Это отличает Иран даже от соседнего Ирака саддамовской эпохи или доасадовской Сирии, где вся архитектура власти держалась на одной семье и рассыпалась вместе с ней.

Вокруг этого института на протяжении почти полувека выстраивалась целая инфраструктура воспроизводства кадров: сеть религиозных семинарий Кума, готовящих не просто духовенство, а управленцев с идеологической подготовкой; собственная армия – КСИР, – организационно и идеологически отделённая от регулярных вооружённых сил и потому менее уязвимая для попыток военного переворота; массовое ополчение Басидж как канал социального лифта для лояльной молодёжи из провинции. Это конвейер, а не двор при правителе. Именно поэтому физическая ликвидация верхушки не привела к коллапсу управления. Система была спроектирована так, чтобы выдерживать потерю отдельных звеньев.

Травма как строительный материал

Второй элемент – то, что в самой Исламской республике называют культурой «священной обороны». Восьмилетняя ирано-иракская война 1980–1988 годов, обошедшаяся Ирану, по разным оценкам, в сотни тысяч жизней, стала для нынешних элит не просто историческим фактом, а воспитательным инструментом: культ мученичества, ежегодные ритуалы памяти, обязательные для функционеров визиты к местам боёв конвертировали травму в идеологический ресурс, передаваемый через поколение. Нынешнее руководство КСИР – это в значительной степени люди, либо лично прошедшие ту войну, либо выросшие в её культе. Показательно, что и в нынешнем конфликте, начавшемся в феврале, иранская пропаганда почти сразу назвала происходящее «третьей навязанной войной» – прямая отсылка к той, первой.

Добавлю к этому и то, что бросается в глаза именно арабисту: децентрализация принятия решений. Иранская «мозаичная» военная стратегия – рассредоточенное командование, дублирующие друг друга структуры, способность региональных подразделений действовать без постоянной связи с центром – родом из того же принципа: систему строили изначально в расчёте на войну на истощение и на удары по верхушке, а не на молниеносную капитуляцию.

Взгляд со стороны

Здесь важно не поддаться соблазну объяснить прочность Тегерана какой-то особой иранской или шиитской спецификой – тезис, периодически встречающийся в популярной аналитике и методологически небесспорный. Институциональное воспроизводство элит – вещь, встречающаяся и в арабском мире, просто в других обличьях и, что важно, далеко не всегда успешная. Там, где ближневосточные режимы – не только иранский – действительно опирались на воспроизводимые институты, а не только на фигуру правителя, они демонстрировали куда большую живучесть под давлением, чем там, где власть держалась на личной сети патронажа одного человека и его окружения. И наоборот: крах персоналистских конструкций на Ближнем Востоке последних лет – достаточно частое явление, чтобы говорить о закономерности, а не о случайности.

Собственно, поэтому иранский случай и уместен именно в оптике арабиста: это удобный контрольный пример для понимания того, почему одни ближневосточные режимы под внешним давлением рассыпаются в считаные недели, а другие держатся десятилетиями, теряя лидеров одного за другим.

Восхищаться не стоит

При этом стоит предостеречь себя от того, чтобы делать из иранской прочности повод для восхищения, а тем более для романтизации.

Достаточно вспомнить расправы над протестующими зимой 2025–2026 годов, ставшие, по имеющимся данным, одним из формальных поводов к нынешней войне. Устойчивость иранской системы куплена ценой закрытости общества, экономической изоляции, обнищания населения на фоне обвала риала и возвращённых санкций, десятков тысяч жертв нынешнего конфликта – и без всякой гарантии, что цена эта окупится геополитическим результатом, а не превратится в затяжную агонию.

Поэтому корректнее говорить не о «прочности, которой можно восхищаться», а о прочности как о побочном продукте многолетней изоляции и мобилизационной экономики военного времени, то есть о цене, которую едва ли стоит платить добровольно.

Чему стоит поучиться, и чего категорически избегать

И всё же наблюдение за иранским случаем даёт вполне универсальный урок, применимый далеко за пределами Залива. в том числе к тем государствам региона, которые находятся не в самых простых отношениях с Вашингтоном и по объективным причинам вынуждены задумываться о собственной устойчивости к внешнему давлению. Урок этот не в копировании иранской идеологии или военной доктрины, а в самом принципе. Реальная прочность режима определяется не количеством ракет и не личной решительностью правителя, а тем, насколько система способна работать без конкретного человека. Есть ли институциональная преемственность, воспроизводится ли управленческий и силовой аппарат по понятным правилам, распределено ли принятие решений так, чтобы удар по верхушке не парализовал всю конструкцию.

Государствам, чья внешнеполитическая линия расходится с американской и которые в силу этого объективно рискуют однажды столкнуться с давлением, аналогичным иранскому, есть смысл присмотреться именно к этой стороне вопроса – институциональной глубине, а не к военной риторике Тегерана. Но копировать иранский путь целиком – с его перманентной конфронтацией, закрытостью и колоссальной ценой в человеческих жизнях – было бы стратегической ошибкой.

Прочность стали, выкованной в такой печи, реальна. Но повторять судьбу кузницы точно не стоит.