Представьте себе Фрица. Фриц — тихий, исключительно вежливый немецкий пенсионер. Он вовремя подстригает газон, аккуратно сортирует мусор по пакетам и каждое воскресенье кормит уток в местном парке. Но у Фрица есть одна странная черта: он искренне восхищается Адольфом Гитлером. Нет, наш Фриц сам не совершает преступлений. Он не бьет витрины, не выкрикивает лозунгов. Он просто тихо думает, что фюрер делал великое дело, очищая мир от скверны, и что все эти расстрельные рвы были досадной, но необходимой платой за великую цель.
Структура Ада по версии Данте
Будем ли мы уважать Фрица? Едва ли. Мы почувствуем инстинктивное отвращение. Восхищение моральным чудовищем заражает самого восхищающегося. Зло — и здесь я полностью согласен с австралийским философом Дэвидом Льюисом — передается через обожание. Это своего рода моральный вирус.
Фриц и Гитлер, разумеется, легко замещаются Алексеем Степановичем и многими фигурами из нашего политического паноптикума.
Большинство верующих, которых я знаю лично — люди с подлинным состраданием, честные, заботливые. Они не садисты. Они искренне не хотят, чтобы кто-то страдал. Они жертвуют на благотворительность, любят детей — своих и чужих — и кормят бездомных собак. И одновременно с этим они искренне поклоняются существу, которое, согласно их собственной догматике, содержит вечный концентрационный лагерь. Причем лагерь этот устроен гораздо хуже любого земного аналога: из него принципиально нет выхода, пытки там никогда не прекращаются, а их интенсивность превышает любые человеческие фантазии.
Как эти добрые люди уживаются со своей верой? Как они умудряются спать по ночам, зная, что их неверующие друзья, коллеги или даже собственные дети могут оказаться в этой космической печи?
Льюис называет это «поклонением виновному» и проводит аналогию, от которой трудно отмахнуться: если Фриц восхищается Гитлером, зная о его преступлениях, это делает Фрица морально запятнанным — не потому что он сам убивает, а потому что он одобряет. Поклонение Богу, который вечно карает, работает по той же логике.
Обычные теологические дискуссии о зле наводят на меня тоску. Столетиями мыслители ломают копья вокруг так называемой «проблемы зла». Почему Бог допускает рак у детей? Почему Он не остановил цунами в Индийском океане? Но Льюис в своей недооцененной статье «Божественное зло» переворачивает эту дискуссию с ног на голову. Он предлагает заняться не тем злом, которое Бог пассивно допускает, а тем, которое Он совершает лично.
Ведь если ортодоксальная история верна, то ад — это персональный проект Творца. Это Он спроектировал неугасимый огонь. Это Он создал нервную систему грешников способной страдать бесконечно, не разрушаясь от боли. Земные тираны — жалкие любители по сравнению с этим масштабом. Самый изощренный палач ограничен временем: жертва в конце концов умрет, сойдет с ума или потеряет чувствительность. В аду этот милосердный биологический предохранитель сорван. Бог лично заботится о том, чтобы страдание продолжалось вечно.
Помню, как-то читал дискуссию на Reddit — там в сообществе профессиональных философов люди разбирали, насколько сильны аргументы против моральности ада. Один из комментаторов пытался защитить традиционную схему через свободу воли. Знаете эту изящную фразу Клайва Стейплза Льюиса, которую так любят цитировать апологеты? «Двери ада заперты изнутри». Якобы Бог никого туда не ссылает насильно; люди сами выбирают изоляцию от Него, потому что ненавидят свет. Свобода воли, панимашь.
Льюис разбирает эту позицию методично и, я думаю, беспощадно. Если выбор совершается в условиях ограниченной информации — а условия земной жизни именно таковы: конкурирующие религии, сомнительные свидетельства, экзистенциальное давление — то говорить о «свободном» и «информированном» выборе затруднительно. Льюис сравнивает это с ситуацией, когда родитель оставляет ребёнка в комнате, наполненной острыми предметами и динамитом, строго его предупреждает, чтобы он был с ними осторожен, а потом утверждает, что ответственность за травму лежит на самом ребёнке.
Если грешник выбирает ад, не понимая до конца, что его ждет вечный кошмар, то его выбор не был свободным — его обманули. Если же он выбирает это, полностью осознавая бесконечность мук, то он очевидно безумен. А пытать безумца вечно — это не правосудие. Это чистый, дистиллированный садизм.
Есть еще одна уловка, уходящая корнями в средневековую схоластику Ансельма Кентерберийского. Некоторые богословы утверждают, что тяжесть греха определяется не масштабом самого действия, а статусом того, против кого оно совершено. Поскольку Бог бесконечно велик и свят, любой, даже самый мелкий грех против Него приобретает бесконечный вес. Украл яблоко, не так подумал, усомнился в догмате — получай бесконечное наказание.
Честно говоря, эта логика кажется мне глубоко извращенной. В нашей человеческой этике и юриспруденции все устроено ровно наоборот. Если пятилетний ребенок ударит взрослого мужчину, мы посмеемся. Если взрослый ударит ребенка — мы посадим его в тюрьму. Тяжесть проступка и мера ответственности всегда определяются способностями, зрелостью и ограничениями того, кто совершает действие, а не величием того, против кого оно направлено. Человек — существо конечное, ограниченное, зажатое в тиски своих гормонов, детских травм и банального невежества. Требовать от него бесконечной ответственности за конечные поступки — это все равно что судить котенка по законам военного трибунала.
Но вернемся к нашему Фрицу и проблеме «заражения злом».
И ведь это не просто абстрактные богословские игры. История показывает, что концепция ада имела вполне осязаемые, кровавые последствия прямо здесь, на земле. Если вы искренне верите, что Творец вселенной планирует вечно поджаривать вашего соседа-еретика, то у вас исчезает всякий стимул проявлять к нему милосердие в этой временной жизни. Зачем церемониться с тем, кто уже приговорен космическим судьей к вечной утилизации? Святая инквизиция, костры Контрреформации, погромы — все это логичные следствия веры в божественный садизм. Пытки на земле виделись лишь легкой прелюдией, дружеским предупреждением перед тем, что начнется после гроба. Очистительный огонь инквизиторов — это всего лишь земной филиал адского пламени, устроенный заботливыми руками верующих.
Как верующим удается сохранять душевное равновесие сегодня? Они выстраивают мощнейшие психологические защиты. Одни уверяют себя, что ад — это просто метафора. Хотя если метафора означает невыносимое страдание, то какая разница, горит ли там физическая сера или нематериальная душа? Другие уповают на то, что «Бог как-нибудь разберется», малодушно закрывая глаза на догматы собственной церкви. Это интеллектуальная анестезия, и она работает именно потому, что альтернатива — смотреть на доктрину прямо — слишком некомфортна.
Я думаю, именно в этом и состоит главная философская претензия к аду: не в том, что концепция пугает, а в том, что она требует от своих сторонников постоянного усилия не думать о ней до конца. Любая этическая система, которая выживает только за счёт такого усилия, уже проиграла спор — она просто ещё не знает об этом.
Но были в истории и те, кто шел до конца. Фома Аквинский — величайший ум средневекового католицизма — без колебаний писал, что блаженные в раю будут созерцать мучения осужденных, чтобы их собственное блаженство ощущалось острее. Представляете себе эту картину? Вы сидите на облаке, пьете нектар, а сквозь прозрачный пол наблюдаете, как ваша нераскаявшаяся мать или лучший друг корчатся в пламени. И от этого ваш нектар становится только слаще.
Это и есть предельное проявление той самой моральной заразы. Чтобы принять ортодоксальный ад и при этом остаться счастливым, вам нужно полностью атрофировать в себе эмпатию. Вам нужно стать ментальным соучастником садизма.
Иногда мне кажется, что вся история западной секуляризации — это не столько победа научного разума над суевериями, сколько моральный бунт против этого чудовищного божества. Люди просто устали притворяться, что черное — это белое, а бесконечная пытка — это высшее проявление любви.
Конечно, можно сбежать в универсализм. Сказать, что в итоге спасутся все, как считал Ориген. Или уйти в аннигиляционизм — поверить, что грешники просто исчезнут, растворятся в небытии, не оставляя после себя дымящихся руин. Но давайте признаем: эти доктрины всегда были на обочине магистрального христианства. Их придумывали теологи, у которых еще оставалась человеческая совесть, пытавшиеся хоть как-то спасить репутацию своего Создателя.
Но если вы уберете ад, то рассыплется вся привычная драма спасения. Зачем нужна была жертва на кресте, если в финале все — от Франциска Ассизского до Гитлера — соберутся за одним праздничным столом? Теряется весь пафос выбора, вся острота момента. Религия превращается в пресный гуманистический клуб.
Получается странный тупик. Либо Бог справедлив, но тогда ад — это выдумка испуганных священников. Либо ад существует, но тогда Бог — это сущность, рядом с которой меркнут любые земные диктаторы.
Возможно, разгадка кроется в том, что мы слишком серьезно относимся к человеческим фантазиям о загробной жизни. Ведь если присмотреться к истории возникновения концепции ада, становится очевидно, что она ковалась не в небесных чертогах, а в грязных окопах земной геополитики. Иудеи эпохи Второго храма, страдавшие под гнетом языческих империй, просто не имели другого способа восстановить справедливость, кроме как придумать для своих мучителей посмертный реванш. Им нужно было, чтобы греки и римляне наконец-то заплатили по счетам. Так родились огненные озера и черви неумирающие.
Мы перенесли земную жажду мести на космический экран и назвали это вечным законом.
И вот теперь мы стоим перед этой конструкцией, пытаясь примирить свою естественную человеческую жалость с величием догмы. Самое забавное, что те верующие, которые сегодня с пеной у рта защищают реальность вечных мук, сами первыми побежали бы спасать из огня любого грешника, окажись они рядом с реальным костром. Их человечность всегда глубже их теологии. И слава богу, если можно так выразиться.
Но если отбросить все софизмы, то главным аргументом против ада остаётся не Льюис с его логическими выкладками. Главный аргумент — это наше собственное нежелание становиться соучастниками. Мы не хотим быть похожими на Фрица, который вежливо улыбается, пока за стеной пытают людей. И если для того, чтобы войти в райские врата, человеку действительно требуется полностью выжечь в себе земную жалость и созерцать адские муки с блаженной улыбкой, то спасение теряет всякую цену, превращая рай в самую страшную духовную братскую могилу, где первым делом хоронят человеческую душу.